Позже мне стало понятно мое удивительное для «нормального» человека пренебрежение всем тем, чем принято дорожить, что так ценилось в окружающем меня обществе, - дипломом, престижем, карьерой, комфортом и т.д. Теперь я понимаю истоки такого настроя: ПОДСОЗНАТЕЛЬНО ЧЕЛОВЕКУ ОТКРЫТО БУДУЩЕЕ. Интуиция и есть косвенное проявление этого качества. Другими словами, в подсознании (вернее - в сверхсознании) осведомленность о необычайной жизни была всегда. Отсюда - напряженный внутренний поиск своего Я, стремление реализовать дар, угаданный еще в отрочестве.

С юных лет меня преследовала навязчивая идея быть самим собою: БЫТЬ, А НЕ КАЗАТЬСЯ. Основная идея эта возникла тогда почти что бессознательно. Потом я долго буду идти к ней и, наконец, найду опять, но уже она будет выражена, зрело и точно.

Во мне всегда жило чрезвычайно обостренное чувство Правды и отвращение ко всякой фальши. Я чувствовал, что человек, лгущий самому себе, никогда не совершит ничего достойного. Еще в школе я был озабочен, прежде всего, тем, чтобы все, что я говорил, было Правдой. И я старался ни на йоту не поступаться своими убеждениями, согласовывать свои слова и дела с совестью. И каждый раз, когда я изменял самому себе, я почти физически ощущал, как мое внутреннее естество получает болезненные раны.

В 1956 г. я подал заявление о выходе из ВЛКСМ в знак протеста против хрущевского поношения «культа личности».

Я сделал это вовсе не потому, что был сталинистом, а просто мне до тошноты противно стало смотреть, как вчерашние холуи - трусливые шакалы терзают мертвого льва. Пожалуй, именно тогда я напрочь разочаровался во власти, лживо называвшей себя «советской».

* * *

Пифагор считал, что люди получили от Богов две блаженные способности: говорить правду и творить добро. То и другое, по его мнению, сродни натуре Бессмертных.

Именно так, ибо развитие этих способностей выводит человека на вещий, сердечный уровень. И только встав на этот труднейший путь постижения нравственных истин, начинает человек осознавать все свое несовершенство перед величием Природы. Но мера человека не в том, чего он достиг, а в том, от чего он сумел отказаться.

Лучшее качество души - светлая печаль, недовольство неудовлетворенность собой. И чем слабее представляется человеку самому себе, чем дальше он от самодовольства, тем ближе оказывается он к возможности общения с Высшим Разумом, присущим Вселенной.

Мистики-пантеисты всегда ощущали симпатическую связь между божественной искрой в себе и Природой, которая мыслилась и воспринималась ими как непостижимое, но вместе с тем доброжелательное Божество.

Природа - любящая Мать и справедливая Наставница; и только тот, кто принял Её таковой, может учить других. Неподдельного Учителя отличает интуитивно-прозорливое проникновение в живую стихию Язычества, а не исследование ее с помощью философии, археологии, лингвистики и прочих бездушных рационалистических методов познания. Только это и есть действительное ВЕДОВСТВО, а все остальное, как бы хитроумно оно ни называлось, есть невежество.

В 50 лет я сознательно и навсегда отбросил всякое житейское «благоразумие» и окончательно порвал с так называемой цивилизацией и ее «удобствами». Я променял их на жизнь среди вольной Природы. Забвение тщеславия - поступок, лишенный внешней показухи, но почти недоступный для очень многих. Не потому ли осуществляются мои цели, что у меня нет своекорыстных и сугубо-частных целей? Кто ни в чем не нуждается, тот так же богат, как владеющий всем.

Я вступил на свою стезю бесповоротно, сжигая за собой все мосты, не оставляя ни малейшей лазейки для отступления и полагаясь целиком на волю Духов. Я стал исполнять свое дело, не заботясь о последствиях, ибо они всецело в ведении Промысла Природы.

Лучшим подтверждением моей искренности явилось то, что первыми верными моими учениками стали мои взрослые сыновья, принявшие языческие имена Родостав и Вятич, бросившие свою московскую квартиру и последовавшие за мной в лесную глушь. Иначе говоря, мои идеи глубоко восприняли именно те, кто хорошо знал меня лично, а не по моим лекциям и статьям. Я был у сыновей почти всегда на виду, они каждодневно наблюдали меня в обыденной жизни. И они не могли бы не заметить той фальши, ханжества, лицедейства, которые неизбежно обнаруживаются, когда «посвященный» прохиндей, окутывающий себя на людях мистическим туманом, ведет себя дома совсем по-другому.

Сыновья стали мне родными не только по плоти и крови, но и по духу, ибо они увидели, они почувствовали во мне того убежденного, вдохновенного и прямодушного человека, каким я и был на самом деле: БЫЛ, А НЕ СЛЫЛ.

* * *

 
Судаков, Эриксон, Тулаев, Доброслав.

С тех пор, как помню себя, я всегда был стихийным Язычником, то есть обожал живую, дикую Природу. То был голос крови. Осмысленное же понимание того, что Природа мудра и всегда права - пришло с годами, со знаниями, с непосредственным опытом и т.д. Я стал осознанно воспринимать то, что прежде воспринимал только сквозь призму чувств.

Ребенком я тянулся к радости, искал ее и находил, оставаясь один на один с Природой, в Лесу. Лес был миром, где я находил себя, но не только себя. Иногда со мной вступало в общение НЕЧТО, чья сила превышала всякое человеческое разумение, но, вместе с тем, ЧТО-ТО очень-очень доброе.

Лесные чары могущественны и благотворны. Я наконец-то полностью обрел себя в Шабалинских Лесах, ибо для меня быть дикарем-язычником - значит быть самим собою; таким, каким породила меня Мать-Природа.

Я - варвар по отношению к современной цивилизации. Я живу именно так, потому что не могу жить иначе. Я пытаюсь осознать ту огромную силу, что заставляет меня жить ТАК. Такое радостное настроение преображает даже тягости повседневного, порой сурового существования. Они хотя и остаются, но восприятие их меняется. Бывают диковинные вещи в таежной глухомани, бывают неожиданные встречи, бывают и всякие передряги. Но жить можно, разумеется, при условии, что такая жизнь имеет для себя какой-то ОСОБЫЙ, ВЫСШИЙ СМЫСЛ, который может быть описан только с помощью религиозных понятий. Мир, в котором мы живем, полон чудес. Сколь часто, общаясь с Природой, я не находил достаточно высоких слов для выражения значительности своих переживаний...

Живя так, человек становится прозорливым: он улавливает многие знаки Судьбы, которыми Она предупреждает его о том или ином событии. Нередко потери казались мне удручающими и невосполнимыми, но позже я распознавал в них необходимую стадию становления собственного Я; стадию, полную глубокого смысла... Теперь я вижу, что ни одно из условий не прошло не вознагражденным, и что каждая ошибка направляла меня к Решающей Битве.

Можно, конечно, в основу созидательного хода моей жизни положить простую игру случая. Но для случайности выявляется слишком много счастливых совпадений. Сколько должно быть «разыграно» вариантов, чтобы образовалась удачная ситуация, полагающая начало переходу случайности в необходимость? Когда многие разрозненные случаи вместе сопоставляешь, то ясно, что все они с тобой связаны, а когда по отдельности, то кажется, будто все произошло само собою, чисто случайно.

Прослеживая свой жизненный путь, я понял, что в нем не было случайностей. Я осмыслил непреложную предопределенность каждой вехи на этом пути, будь то победа или поражение. Все внезапные перемены, все осложняющиеся обстоятельства в свете такого осмысления обретали закономерность, все испытания последовательно и целенаправленно готовили меня к осуществлению моего призвания.

Я прочувствовал и признал глубинную органическую связь событий моей жизни, благодаря которой только и может быть понятна заданная необходимость этих событий.

* * *

Мое отшельничество есть, прежде всего, реализация стремления быть свободным и независимым от окружающих людей и суетной обстановки. Живя так, я остаюсь в относительном согласии со своей совестью. Мне легче на душе от чувства уважения ко всякой Жизни, которому я посильно стараюсь следовать.

Ведьмы говорили, что любое человеческое действие и переживание находит больший или меньший отклик в «тонком» мире Духов. И Они во многом освободили меня от того, что мешает исполнению мной моего предназначения. Мне нет никакого дела до враждебных помех. Коль скоро я должен выполнять свою миссию, не отвлекаясь по мелочам, - Духи сделают так, чтобы я мог выполнять ее как можно успешнее. Предпринимая личные попытки для защиты, я занимался бы не своим делом.

Будучи чистосердечным, я уверен в своей защите - Обереге. Но чистосердечие и уверенность - ничто, если они не освещены заревом праведной битвы с силами Зла. Если бы я попытался вместить смысл своей жизни в одно слово, то этим словом будет ЯЗЫЧНИК; если в два - ЯЗЫЧЕСКИЙ ВОИТЕЛЬ.

Органический сплав воинского и природоведческого начал коренится в самом моем существе. Я всегда чувствовал в себе двойственное отношение к миру: созерцательное обожание с одной стороны, и стремление к решительным действиям - с другой. Я не мог всецело отождествить себя с чем-то одним.

Я был полон неистощимой, взрывчатой энергии, и все же в недрах моей натуры таилось что-то более глубокое, самозабвенное, отвлеченное от всего преходящего, что я затрудняюсь выразить словами. Но ни к какому особому внутреннему разладу это не приводило: оба начала мирно уживались.

Я работал в двух направлениях: естествознание и «еврейский вопрос». Вначале раздвоение давало о себе знать, мешало: я не мог выбрать окончательно ни один из родов своих занятий как более значимый. Но где-то на подспудном уровне интуиция мне подсказывала, что рано или поздно параллельные прямые должны пересечься. И они пересеклись, когда я понял, что экологическая катастрофа есть логическое следствие монотеистической библейской установки на порабощение «богопротивной твари» - Природы.

* * *

Я не принадлежу ни к какому философскому направлению, ни к какой религиозной системе, ни к какой исторической школе. Мое мировоззрение едино и многогранно. Но я не могу увязать его ни с одной доктриной.

Во мне живет одновременно анархист и националист, социалист и почвенник: где-то во внутреннем естестве моем они взаимооборачиваются и образуют единое, неделимое целое.

Непреходящая ценность Идеи состоит не в новизне, не в оригинальности, а лишь в глубине. Блестящий ум относится к уму глубокому так же, как бесплодный секс к свещеннодейству зачатия. Подлинный, самобытный мыслитель не нуждается в «знаменитости»: ему противопоказана всякая выспренность и артистичность, он просто не может быть модным. Ему свойственна безыскусность, и он чужд любой театральщине. Ни Руссо, ни Уитмен, ни Торо, ни Сковорода не были элегантны.

Не только чужая, но и своя душа - потемки. Всякая искренняя душа не может ни понять, ни измерить саму себя: она то взмывает на величайшую высоту, то ниспадает в ужасающую бездну. Тоска по несбыточному приводит ее на путь исканий.

Никто из известных мне современных идеологов, за исключением Добромысла (Андрея Светова), не может назвать меня своим единомышленником, поскольку я всегда предпочитаю мыслить самостоятельно и не преклоняться ни перед каким фетишем. В самом основании моего характера заложено отвращение к соглашательству, неумение и нежелание жить вполовину.

Вообще уже 1000 лет, со времен кровавой иудохристианизации, наша страна - страна крайностей, страна богоборцев и богоискателей, страна скитов и острогов, безответного долготерпения и беспощадных бунтов. В непонятной Западу (да и Востоку тоже) непредсказуемой стихии Русской Души бесшабашная удаль спелась с черной хандрой, хмельной разгул - с трезвым нигилизмом, бешеная страсть - с изуверским самооскоплением,

безмерное сострадание - со свирепой жестокостью. Но при всем этом и всегда - главная и самая впечатляющая особенность наша - это неуемная, неизбывная жажда Правды-Справедливости и мучительные поиски Ее. «Шекспир настолько великий гений, что может стать уже по плечо русскому человеку», - эти слова Аполлона Григорьева приводит Д.В. Григорович в своих «Воспоминаниях».

Впрочем, за Правдой-Маткой далеко ходить не надо; Она заключена в наших народных пословицах: «Правда в лаптях, а кривда - в сапогах!» и «На деле прав, а на дыбе виноват».

* * *

 

Я рос своенравным и упрямым, и это помогло мне, когда я начал создавать свое Я. Оккультное положение гласит, что человек сильных, подчас необузданных страстей, если только он сумеет их выпрямить и спаять в единую всепоглощающую страсть, влекущую его к Добру, будет иметь такой успех, какого никогда не достигнет человек умеренный, серый, заурядный, «себе на уме». Даже злодей может преобразиться, равнодушный - никогда.

Известно, что ряд выдающихся религиозных деятелей античности, индийских йогов, мусульманских суфиев, буддийских и даосских анахоретов в начале своей жизни были людьми глубоко порочными. Они стали так велики в своем подвижничестве именно потому, что их натура таила гораздо более возможности стать духовными светочами мира, чем натура людей слабых, никудышных, которые «ни богу свечка, ни черту кочерга». Самоотверженным путем духовной алхимии, нравственного совершенствования смогли они превратить свои личностные эгоистические душевные свойства в высшие спиритуальные силы, подчинить их своей Доброй Воле и безграничным возможностям Её.

И если кто-либо спросит меня, какова цель земной жизни, я отвечу, что цель эта - становление Героя, ибо эволюция не кончается человеком.

* * 

 

Ныне мои работы стали путеводной нитью для многих и многих людей в поисках смысла своего бытия. Работы эти утешают их в печали, вселяют уверенность в Победе, поднимают выше страха смерти. Они вдохновляют и ведут в бой за идеалы Правды, Свободы и Красоты.

Мои книги взяты на вооружение соратниками Русского Освободительного Движения.

Строки моих стихов высекают на надгробных камнях, от руки переписывают и наизусть заучивают в зонах и камерах особого режима, перекладывают на музыку и распевают на Солнечных Языческих Празднествах и в Волшебную Купальскую Ночь.

Цитаты из моих работ служат эпиграфами к программным статьям в молодежных журналах, Боевых Листках и Вестниках Сопротивления. Не иссякает поток сочувственных писем от всё новых и новых сподвижников. Можно ли желать еще какого-то большего признания плодотворности своих трудов во славу ПРИРОДЫ - РОДИНЫ - НАРОДА?

* * *

Помню: мне было лет 5 или 6, я стоял на лугу в зарослях пахучих цветущих трав. Ярко светило Солнце, гудели шмели, порхали бабочки. Внезапно повеял ветерок, травы зашелестели, зашептались; я вдохнул их дивный медовый запах - и меня не стало; вернее, я стал этим цветущим лугом, ветерком, солнечным светом... Я как бы растворился в ласковых, теплых, сочувственных стихиях.

Не знаю, сколько длилось это чудесное мгновение, бывшее одновременно и явью, и сном. Когда я снова воплотился, то увидел себя опять стоящим на лугу. Слезы градом катились из моих глаз, но то были невыразимо сладостные слезы ВЕЛИКОЙ РАДОСТИ. Незабываемое ощущение слиянности с чем-то ЖИВЫМ, РОДНЫМ, МАТЕРИНСКИМ запечатлелось навеки. Позже, уже в зрелом возрасте, оно повторялось еще только дважды.

Предчувствую, что это первобытно-детское, ослепительное для дневного сознания Просветление вновь посетит меня в мой смертный час...

Доброслав

Желающие приобрести другие работы Доброслава могут писать: 612025 Кировская обл., Шабалинский р-н, п/о Новая Указна.

газета "Последний рубеж" №9 от 2008

Военные походы Святослава в Болгарию и в Причерноморье обычно называют русьско-византийской войной. Благодаря стремительности и военной храбрости русьской армии, эта война началась для Руси вполне успешно, и первое крупное поражение византийцев состоялось в битве под Адрианополем в 970 году. Византийский император, ошеломлённый разгромом, пообещал Святославу мир.

В Константинополе христиане считали русов "варварами", которых можно было если не победить военной силой, то подкупить дорогими подарками и заверениями в "вечной дружбе". Однако верность договору давно была попрана в римской политике, в которой ценилось больше право сильного в сиюминутный момент.

Доверившись, русы оставили открытым устье Дуная, дав повод византийскому императору к коварству. И тот не замедлил воспользоваться шансом, выступив против русьской дружины с сильным флотом в триста судов, снаряжённых "греческим огнём", с конницей и личной гвардией "бессмертных". Главные силы русов оказались в осаде в крепости Доростол.

Император Иоанн Цимисхий подступил к крепости весной 971 года, взяв её в полное окружение. С суши русьская рать оказалась блокированной превосходящими по численности византийскими войсками, а с реки - византийскими кораблями. Однако русы не только храбро отражали все приступы, но и сами делали вылазки. Однажды ночью они на ладьях незамеченными прошли мимо византийского флота и, разгромив крупный отряд осаждающих и захватив большое количество трофеев, вернулись обратно в крепость. Но вскорости в Доростоле начался голод и болезни, многие были ранены, и Святослав был вынужден срочно предпринять решительные действия.

Крупное сражение по снятию осады началось 20 июля. Русьские воины вышли из крепости, чтобы дать решающий бой. Сначала на поле битвы всё складывалось удачно, но после того, как был убит один из военачальников, дружинники отступили. После этого неудачного прорыва Святослав собрал совет, на котором произнёс слова, ставшие воплощением русской воинской доблести: "Выбирать нам не из чего. Волей или неволей мы должны биться. Не посрамим же земли Русской, но ляжем костьми - мёртвые сраму не имут!"

22 июля русы решились на последнюю схватку и снова вышли из Доростола. Но византийцы пошли на хитрость. Иоанн Цимисхий разделил своё войско на две части, одна из которых должна была притворным бегством выманить русов подальше от крепости на открытую равнину, а другая - зайти с тыла и отрезать им путь назад. Дружина Святослава выстроилась "стеной" и яростно атаковала византийскую фалангу - терять русьским воинам было нечего!

С флангов на русских воинов обрушились мощные удары конницы. В сражении князь Святослав сам был ранен, но не покинул строй, вдохновляя дружинников своим примером. Русы сражались, окружёнными со всех сторон, с противником, превосходившим их по численности более чем в два раза. И судьба отметила их отвагу - окружение было прорвано, и руссы вышли назад к крепости Доростол. Битва затихла сама собой к вечеру.

Император Иоанн был поражён волей к победе, проявленной русьским войском. На следующий день начались переговоры о перемирии.

Так война Святослава с Византией закончилась заключением мирного договора, утверждённого после личной встречи русьского князя с византийским императором на берегу Дуная. Свидетелем переговоров был византийский хронист и один из приближённых Иоанна Цимисхия Лев Диакон. Он описал Святослава как человека среднего роста, с голубыми глазами, без бороды, но с длинными висячими усами и с выбритой головой. Внешность и взгляд русьского князя показались византийцам весьма суровыми. В одно ухо у него была вдета золотая серьга, украшенная драгоценными камнями. "Сидя в ладье на скамье для гребцов, - записал хронист, - он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал. Так закончилась война ромеев со скифами". 

Место гибели князя Святослава в Никольском

Но Византия и на этот раз нарушила договорённость. Как только Святослав отплыл из Болгарии на Русь, Иоанн Цимисхий повелел направить посла к печенегам и сообщить им, что русы малым войском и с богатой добычей возвращаются домой. Кочевники перекрыли днепровские пороги, на которых состоялась последняя битва в жизни великого русьского князя Святослава, получившего в письменной традиции прозвище "Храбрый".

Военные походы Святослава сделали Русь крупнейшей державой своего времени. Разгром Хазарии, завоевание Восточной Болгарии, победы от Поволжья до Каспия, создание русских военно-торговых форпостов в Причерноморье - всё это обеспечило дальнейшее прогрессивное развитие Руси.